Храбрость - с ножом на  медведя


из повести "Любовь" автор Ефим ПЕРМИТИН

рассказ про охоту на медведя

- На медведя, как в бою, большая крепость духа должна быть. Он зачнет реветь — на испуг тебя брать, а ты помни себя. Знай, зверь тоже наблюдает: струсишь — пропал. Вытерпел — он сдался. Отец годовалых медведей голыми руками брал — большие деньги зверинцы за таких зверей платили.
—    Был у нас с ним такой случай. В горах, в тесном месте, с медвежьей свадьбой носом к носу столкнулись. В это время они особо сердиты бывают. Можно было бы тихим бытом, сняться и уйти. Не отступил батя. Сначала ее застрелил — пала она, а главный ухажер, самый большой, черный, двадцатичетвертовый «ломовик»—к нам. Мне тогда было двенадцать лет— ноги у меня вросли в землю, а дробовичок у плеча и в нем беличий заряд. Бросил отец кремневку и вырвал нож. А медведище на дыбки поднялся чуть не вдвое выше отца. Пасть раззявил, клыки в желтой пене, красный лохмоток вывалил. И ревет—горы колются.— Вениамин поднялся из-за стола, вскинул над головой руки и, широко раскрыв рот, рявкнул так, что в окнах зазвенели стекла.
рассказ про охоту на медведя—    Когтищи—крючья. Один об другой стукотят, что твоя балалайка. Стоит отец и нож вот так, выше правого уха, занес. — Татуров схватил со стола хлебный нож и отпрянул с ним на середину избы.
—    Не вытерпел я и плюнул «Воронку» в морду беличьей дробью; батя говорил, что за ревом зверя и выстрела моего не слышал. Схватил он с головы шапку и подбросил ее над зверем. Раскинул «мохнатый вратарь» лапы ловить ее, а батя вот эдак, вниз головой, в ноги ему. — Вениамин упал на пол, вместе с падением погружая сверкнувший нож в воображаемого лесного великана. Татуров встал и положил нож на стол.
—    Он его от груди да до паха развалил. Сами посудите, какая страшная сила ножевого удара с падением корпуса получается. А оробей отец— пропали бы оба. На охоте, как на войне,—вперед всего не предусмотришь. Отважный же в любой обстановке найдется. — закончил Татуров, сел за стол и попросил еще чаю. Но налитый Аграфеной стакан стоял перед ним, и он, казалось, забыл о нем. Глаза его были устремлены куда-то в глубь себя.
И Адуев и другие ребята тоже задумались.
После долгого молчания Татуров негромко заговорил:
—    И сейчас вижу я этого «Воронка». Чуть повыше норки плешинка вытерта. На груди белое пятно в ладошку. Другого такого по величине ни отцу потом, ни мне убивать не приводилось. И сколько я после ни убивал их, ни один из глаз моих не уходит — все на всю жизнь со мной остаются. То же и отец про своих зверей сказывал.

А, вот буквально на днях случай был, есть, что вам рассказать про охоту на медведя - Нашел, я логово медведя и на мое счастье—ветер, тайга гудела. Подобрался я против ветра потихоньку к берлоге, заглядываю в чело — лежит на слуху. И не только не облежался еще, а угнездывается, сопит, постель уминает. Которые покрупней ветки — зубами перехрумкивает. Да не маленький — большой, буланый.

«Ну, думаю, уж и напугаю же я тебя!» Прислонил винтовку с взведенным курком к сушине, стежок в обе руки взял, просунул к ему в горницу, да как пхну его в бок, да как рявкну. Его точно пружиной подкинуло. На башке так всю крышу и вынес. Вылетел Буланко — да вместо того, чтобы в тайгу, — ко мне, с ревом.
—    Куда, куда ты, черная немочь?! — Еще пуще на него заревел я и сам не отрываюсь, в глаза ему смотрю. Осекся мой медведь. А я вот так замахнулся, — Вениамин прочно расставил ноги, — да как двину его стежком по уху. Рюхнул он, как кабан, и покатил в падь — вихорь сзади. На этот раз крепко перепугался сердяга. Хватил я себя за голову и чую — тоже мокрый, хоть выжми меня. Однако доволен — пошел домой. Теперь уж пусть «сыщик» на нас работает, а через денек другой решил снова наведаться. Только б не замело следов. Но все обошлось хорошо.

—    С перепугу Буланко мой ночь и целый день шарился, берлоги двух своих сватов показал мне, а сам—столь ли тонкий политик после испугу сделался — лег в таком валежнике под Синюхой, что по мелкоснежью и трогать его не будем. Разоспится Буланушко, а мы средь зимы к нему и подкатимся в гости, на чашку чая. Завтра же будем брать сватовьев его. В вершине Солнечного и в Чащевитке. Зверье, судя по всему, — сортовые.

На дворе действительно было морозно и светло, как днем. Блестящая, будто вычеканенная луна в зените. И луна и разноцветные звезды, по-зимнему крупные и дрожащие, струили на заснеженные голубые крыши домов переливчатый алмазный свет.
Все было сказано вчера. Остальное — в километре от берлоги. Там же и жеребьевка. Шли молча, гуськом. Пошорохивали лыжи о корку сплавившихся и застывших снежинок. Под нею молодой снег, зернистый, сухой от первого мороза. В глубине леса таинственные по лупотемки. Луна уже до половины скатилась за щетинистый гребень. Налитый предутренней багровостью лик ее, словно исколовшись, повис на стрельчатых верхушках пихт. Казалось, застряла она в дремучей гущере вместе с прицепившимся на сучьях облачком, похожим на крыло белого голубя. Силится вырваться, кровавеет от натуги, но цепко ухватил ее непролазный, густой пихтач. Вот уже краюшка только осталась. Мглистый иней заволок и облачко.

 



 
Powered by Pro oxoty