рассказ про охоту на медведяКогда, встряхнувшись всем телом, Иван освободился от снега, тяжелый, мохнатый зверь, сделав неправдоподобно стремительный прыжок, был не далее трех шагов от него. Широколобая голова зверя с плотно прижатыми ушами высоко поднята для нового прыжка по глубокому между деревьев снегу.
Иван «поймал на мушку» основание треугольного уха и нажал спуск. Только услышав щелк курка осекшейся винтовки, ослепший от яркого солнца зверь увидел стоящего перед ним охотника и вздыбил. Широкая пасть раскрылась, вспыхнув белым пламенем клыков. В глазах медведя было такое огненное сверкание, такая непримиримая ненависть, смешанная с растерянностью перед неожиданно появившимся на его дороге человеком, что в мозгу парня, как молния, сверкнули слова Вениамина Татурова: «Он сам тебя боится». Выпустив винтовку и вырвав правой рукой нож, левой он сорвал с головы шапку.
Бросился ли бы на него медведь или бы он, метнувшись в сторону, пошел головокружительными своими прыжками на уход, — неизвестно. Все это произошло в какую-нибудь секунду времени. Перед самой мордой растерявшегося зверя взвилась шапка. Медведь задрал голову в небо, и Иван, поднявши нож над правым ухом, со страшной быстротой упал под задание лапы зверя, вонзив острый клинок в живот медведя по самую рукоятку.
Вся сила, чувство, могучий инстинкт борьбы, унаследованный от предков, все казалось сосредоточилось в руке, крепко сжимавшей нож. Пальцы так конвульсивно слились на рукоятке, что парень с трудом разжал их, когда подскочившие товарищи отвалили с него тушу мертвого зверя.
Выстрелов Вениамина и Селифона Адуева, грянувших одновременно с его броском под зверя, Иван Прокудкин не слышал. Зверь был убит им в честной схватке один на один. Это было безоговорочно признано восторженным криком всех участников и очевидцев охоты.
Ивана, с мертвенно белым лицом, но с пьяными от счастья глазами схватил Вениамин Татуров и крепко поцеловал в губы.
Лицо Татурова было таким же белым и таким же счастливым, как и лицо парня.
рассказ про охоту на медведяОглушенный Иван Прокудкин только теперь получил способность говорить. Зато уже заговорил неудержимо, точно он несколько месяцев был немой. Но это никому не казалось удивительным, потому что они и сами испытывали то же, что и он, и тоже говорили, не слушая один другого.
Иван же, в охватившем его экстазе, не говорил уже, а кричал. Все стояли вокруг туши зверя. Мех распластавшегося на снегу медведя отливал черным бархатом, только на голове он был чуть хвачен рыжинкой.
Иван вскочил зверю на спину, вынул кинжал и прикинул его к лобастой башке медведя. Кинжал от уха до уха уложился вровень с рукояткой.
—    Семь вершков! —победно закричал он.
—    Лапа поперек ступки — четверть!. На когтях осенняя грязь присохшая! — тоже прокричал измерявший ширину лап спокойный и угрюмый всегда Гордей Ляпунов: отблеск славы Ивана Прокудкина падал и на него, «выживавшего» медведя из берлоги жердью.
—    Я смотрю— целится, жду, чак — осечка; а зверь колом поднялся. Держу на мушке, а он уши поджимает. — рассказывал Селифон Адуев, тоже не слушая никого и не думая, слушают ли его.
Только Вениамин Татуров не говорил, а смотрел на всех счастливыми глазами и смеялся как-то сдержанно. Но и в этом сдержанном нервном смехе чувствовалась распиравшая его радость.
Зверя опрокинули на спину. Огромный, рукастый, с распоротым от груди до пупка животом, он и мертвый, казалось, хотел схватить в страшную свою охапку обступивших его ребят.
—    Я! Я! Вениамин Ильич, обдирать буду, — вскричал Иван, когда Татуров, вынув нож, собрался, беловат зверя.
—    Подожди, Ваня, я только твой раскрой выправлю, — улыбнулся Вениамин. — А там уж орудуй ты. Завсегда убивший сам снимает своего зверя.
—    Сказывают, кишок тридцать два аршина у каждого. Измерим, ребятушки, — предложил Петухов.
—    У моего больше! Вот с места не сойти, больше!— запротестовал Ваньша так решительно, что никто не стал возражать ему. Иван Прокудкин был искренне убежден, что убитый им зверь самый крупный.
рассказ про охоту на медведяТолько после того, как Вениамин, точно опытный закройщик, сделал надрезы на подбородке, груди и лапах и Ваньша взялся свежевать зверя, — все обратили внимание, что зипун его насквозь пропитан кровью медведя.
—    Костер! — закричал Вениамин.
—    Обсушишься немного, обдерем, окорока вырубим и домой. Второму медведю отсрочку на ночь дадим.
Через несколько минут в глухом зимнем лесу по бокам туши запылали, затрещали два огромных костра.
Неизвестно откуда, на качающемся полете, к месту охоты со всех сторон уже слетались сороки. На мгновение они присаживались на вершины пихт и сосен, оживленно стрекотали, срывались и снова летели еще ближе, ныряя в воздухе длинными бело-черными стрелками.
Над тушей зверя работали уже не один, а четыре комсомольца.
От хвойно-смолистых костров тянуло домовитым теплом. Иван Прокудкин разогнулся. От яркого, как казалось ему, необыкновенно праздничного солнца и жарко распылавшихся костров спящие, красиво облепленные снегом деревья расцвели, точно черемуха, белыми пушистыми цветами.
Парень посмотрел на распустившиеся зимними цветами деревья, на непередаваемую голубизну полян, на синеющую бескрайнюю даль родных лесов, со спящими в них медведями, и его охватило неудержимое желание запеть, но усилием воли он поборол его и только полным, счастливым голосом сказал:
—    Хорошо жить на свете!

"Статьи по теме"


 
Powered by Pro oxoty